Директор склифосовского


– Как прошла ваша первая неделя на посту президента института?

 – Конечно, немного странно, что в приемной у меня теперь меньше народу. Раньше сюда невозможно было попасть, приходилось решать много практических и научных вопросов. Зато у меня появилась возможность уделить время науке – столько, сколько мне хотелось и раньше, но, будучи директором института, я не мог себе этого позволить. Планы у меня большие. В ближайшее время собираюсь написать монографию о трансплантации печени, в дальнейших планах – написать большую книгу, руководство по трансплантологии. Последнее такое руководство было выпущено много лет тому назад под редакцией академика Шумакова, когда я еще работал в Институте трансплантологии его заместителем. Это издание, конечно, несколько устарело, поскольку не содержит новых данных о возможностях этой технологии и новых методах трансплантации.

Частично подготовку к написанию руководства я уже провел – год назад в свет вышел первый в стране учебник по трансплантологии для студентов медицинских вузов под моей редакцией.


авторский коллектив вошли известные ученые‑трансплантологи, сотрудники «Склифа» и кафедры трансплантации и искусственных органов Московского медико‑стоматологического университета, которой я заведую почти 10 лет. Эта кафедра создана в этом замечательном вузе одной из первых в стране. В 2011 году также под моей редакцией вышла в свет монография «Трансплантация органов в многопрофильном научном центре». Главная мысль этой книги – возможность успешного и эффективного развития трансплантологических программ на базе крупных научно‑практических многопрофильных объединений с круглосуточным режимом работы всех диагностических служб и эфферентных технологий, а также наличием специалистов очень высокого уровня. Медицинскому сообществу и учебник, и эта монография понравились. Мы получили много положительных отзывов на эти издания.

– А ваш преемник Сергей Петриков уже освоился в новом качестве?

– Прошло не так много времени с его назначения, пока он – исполняющий обязанности директора, вопрос о его дальнейшей судьбе решается. Конечно, некоторая неуверенность у него есть. Но он почти всю сознательную жизнь учился и работал в этом институте, хорошо его знает изнутри. Он очень энергичный, грамотный, образованный человек, блестящий профессионал. Не знаю, есть ли в России кто‑то, равный ему в его области. Он показал себя прекрасным организатором на позиции моего заместителя по науке и главы регионального сосудистого центра. У него, безусловно, есть свое видение развития института. Он очень прямолинейный и принципиальный человек, а это то, что институту сейчас нужно.


Сделанного нами за все эти годы он рушить не будет, а только прибавлять. Думаю, что такие люди как раз должны возглавлять ведущие учреждения здравоохранения. Убежден, решение правительства Москвы назначить и. о. директора учреждения именно его было верным.

– Кадровые перестановки в НИИ стали неожиданностью для вашего преемника?

– Для Сергея Сергеевича – может быть. Наверное, он был несколько растерян, поскольку спросил: «Как же это так могло решиться?» Но я‑то как раз этого ожидал: подходил срок окончания моего контракта, и существующий в стране возрастной ценз для руководителей такого ранга, как директор института, подводил меня к мысли о возможном прекращении моей деятельности на посту администратора, поскольку мне скоро исполнится 71 год. Правда, все говорят, что я еще в отличной форме, много оперирую, но все‑таки уже подошло время отойти от административного управления.

– То есть вы заранее готовились к уходу с поста директора?

– Не исключал такой вариант.

– Вы ждали, что решит департамент?

– В четверг, 1 июня, у меня заканчивался контракт. Мне позвонил Алексей Иванович Хрипун, сказал, что нужно встретиться. Мы встретились и обсудили этот вопрос. Да, конечно, решение было принято департаментом, с которым я согласился и написал заявление об уходе с поста директора. Думаю, это был правильный и честный поступок с моей стороны. К тому же, если Сергея Петрикова утвердят в качестве директора, институт будет процветать и развиваться.


– Несколько месяцев назад Петриков стал вашим заместителем по науке. Получается, вы уже тогда начали готовить себе преемника?

– То назначение было логичным – Сергей Сергеевич идеально подходил на позицию моего заместителя.

– Ваши коллеги говорят, что на самом деле именно конфликт с Леонидом Печатниковым стал причиной вашего ухода с поста директора. Это так?

– Нет, ничего подобного не было, все было мирно и спокойно.

– А что вы думаете о публикации в СМИ о якобы имевших место в «Склифе» незаконных высокотехнологичных процедурах и вымогательстве денег?

– Это клевета. Департамент здравоохранения уже выпустил опровержение по этому поводу. Да, у нас были мелкие нарушения, но не такого масштаба, как это описано в прессе. Если бы у нас были вымогательства, уже давно бы шло судебное разбирательство, этим бы занялась прокуратура. Как это – человеку не нужно было делать операцию, а ему сделали? Это значит, что человеку причинили вред – физический и моральный, за это в тюрьму нужно сажать! Здесь работают 3 тысячи человек – и что, все, получается, с этим соглашались? Все же понимают, что я не пойду по судебным инстанциям и не буду подавать иск за клевету. Я в это время лучше напишу лишнюю страницу книги или прочту лекцию. Конечно, если бы такие нападки не прекратились, я бы обратился в прокуратуру. Но теперь, я надеюсь, такой надобности не будет.


– А как коллектив «Склифа» отреагировал на новости о смене руководства?

– В пятницу, 2 июня, у нас была утренняя конференция, на которой Алексей Иванович Хрипун поблагодарил меня за успешную и эффективную работу на посту директора института и объявил, что исполняющим обязанности директора будет назначен Сергей Сергеевич Петриков, а я остаюсь в институте на должности президента. Конечно, в кулуарах мне многие сотрудники говорили: «Вы же еще такой энергичный, как же так?» Но я всех успокоил, сказал, что остаюсь в институте, двери моего кабинета всегда открыты, я продолжу заниматься наукой и воспитывать молодежь.

– Какие операционные мощности достаются вашему преемнику?

 – В этом году исполнилось 11 лет с того момента, как я пришел в «Склиф» директором. В институте была тяжелая ситуация, да и время было тяжелое, наука страдала, не было своих печатных научных изданий, мало научных обществ. Моей задачей было выровнять институт и вывести его на уровень современных научно‑исследовательских центров. За прошедшие годы очень многое сделано. Изменен характер операций по неотложной хирургии – они стали намного сложнее. В целом за 10 лет количество экстренных операций в институте увеличилось на 10–12%.


йчас у нас делается примерно 64 тысячи экстренных операций в год. Когда я пришел, то сразу открыл для отделения нейрохирургии еще две операционные, так что они смогли проводить операций втрое больше, чем раньше. Была значительно усилена роль науки. Сегодня в институте развиваются такие научные направления, как анестезиология и реаниматология, неотложная хирургия и сердечно‑сосудистая хирургия, гинекология и нейрохирургия, травматология и комбустиология, клиническая токсикология и неотложная кардиология, психосоматика, функционирует региональный сосудистый центр. Много сил я отдал развитию в институте такого важного научно‑практического направления, как трансплантология. Создано отделение трансплантации органов. У некоторых возникал вопрос: зачем «Склифу» трансплантация? Но я по этому поводу написал уже не одну статью, прочел не одну лекцию о том, что трансплантология очень наукоемкая дисциплина, наука на стыке многих специальностей, и она должна развиваться на базе многопрофильных крупных медицинских центров. Во всем мире она, как правило, существует в университетских клиниках, где представлены все медицинские профили. НИИ СП им. Н.В. Склифосовского идеально отвечает этим задачам. За эти 11 лет в институте учреждены два новых межрегиональных научных общества – Общество врачей неотложной медицины и Общество трансплантологов, президентом которых я являюсь. Каждое из них имеет свой журнал, входящий в перечень изданий, рекомендованный ВАК. Проведено большое число съездов и научных конференций по актуальным проблемам неотложной медицины и трансплантологии.


– Что конкретно вы привнесли в «Склиф» как врач‑трансплантолог?

 – До нас никто в городе системно не делал операций по пересадке органов – такие вмешательства концентрировались только в федеральных центрах. Трансплантационные отделения были распределены по горбольницам, где проводилось совсем небольшое количество пересадок. Москва – огромный мегаполис, в Нью‑Йорке, допустим, работают 29 муниципальных центров трансплантации органов. До меня здесь уже работал центр трансплантации печени, но он был малоэффективным, проводившим четыре‑пять операций в год. Во всем мире подобную операционную активность считают просто нерентабельной. С моим приходом создан центр трансплантологии, где пересаживают почку, поджелудочную железу. На базе отделения кардиохирургии начата пересадка сердца. Мы первые в России самостоятельно начали пересаживать легкие. За 10 лет сделали 481 пересадку печени, более тысячи трансплантаций почки, более 100 трансплантаций сердца, провели три уникальных операции по пересадке кишечника, чего в России никто не делает. Появление в «Склифе» сильной трансплантологии поменяло и коллектив. Это настолько сложная область, что требуется привлечение разных специалистов, и люди волей‑неволей участвуют в лечении таких больных, получают дополнительные знания. Конечно, это добавляет им компетенций, поднимает уровень учреждения. Я сам осознал, насколько «Склиф» поменялся, когда меня пригласили дать интервью одному из федеральных телеканалов, и ведущая задала такой вопрос: «Раньше люди пытались заплатить, лишь бы их не повезли в «Склиф», а теперь, наоборот, они готовы платить, чтобы только туда попасть. Что же вы такого там сделали?»


– Когда вы стали директором «Склифа», многие врачи выражали недовольство инициированными вами реформами. Как вам удалось переломить ситуацию?

– Коллектив здесь был очень сложный. До меня 14 лет проработал Александр Сергеевич, а до него подряд сменились пять директоров. Ну и коллектив привык работать, я бы сказал, в медленном темпе. Но я уделял внимание каждому руководителю отделения, рассказывал, к чему мы идем. Потом я же на собственном примере показал, чего добиваюсь, – сам начал делать первые пересадки почки, поджелудочной железы, и люди наконец убедились, что пришел руководитель‑хирург.

– Но ваш предшественник – тоже хирург.

– Да, но в последние годы Александр Сергеевич активно не оперировал.

– А для «Склифа» важно, чтобы руководителем был хирург?

– Конечно, это же хирургическая клиника. В крайнем случае, даже если руководитель не хирург, он должен хорошо знать хирургию. Вот Сергей Петриков, например, реаниматолог, но он всю жизнь с хирургией и знает ее не хуже хирургов.

– Вы многих уволили, когда стали директором?

– Практически никого не уволил. Я сразу сказал, что не буду терпеть трех вещей: вымогательства, халатности и, не дай бог, если человек придет на работу в нетрезвом виде.


все знали, что подобные проступки обязательно закончатся увольнением. А ошибки могут быть у любого человека, который много работает. Кто же не ошибается? Я никогда не был формальным руководителем, всегда отпускал сотрудников на международные конференции, конгрессы. Это прибавляло им знаний, люди оттуда привозили что‑то новое, мы потом делились этим друг с другом. Это был очень хороший стимул.

– Все вами перечисленное требовало финансирования. Где брали деньги?

– Нас очень поддерживало московское правительство – и организационно, и финансово. Конечно, вначале были сомнения, нам говорили: «Зачем вам нужна трансплантация?» Но потом представители Департамента здравоохранения убедились, что это не просто трата денег, а огромная помощь людям, в том числе с заболеваниями сердца, легких, печени и почек. Нам удалось убедить в этом руководство результатами нашей эффективной деятельности, не уступающими ни одному развитому государству мира. Нам регулярно предоставляли дотации, которые позволили нам встать на ноги. Потом мы научились зарабатывать на услугах, оказываемых по ОМС, правильно оформлять документы, истории болезни, вести статистику, избегать штрафов от страховых компаний.

– А кто конкретно курировал вас в Департаменте здравоохранения Москвы? Когда вы пришли в «Склиф», главой департамента был Печатников. Он вас поддерживал на первом этапе?


– Да, он очень много сделал, прежде всего для развития трансплантологии в институте, участвовал в открытии новых трансплантологических отделений во втором корпусе института, назначил меня главным специалистом‑трансплантологом Департамента здравоохранения Москвы. В последние годы масштабную поддержку нам также оказывает и мэр города Сергей Собянин.

– А вы не боитесь, что при новом директоре пострадает так долго выстраиваемая вами трансплантологическая служба?

– Если это случится, пострадает прежде всего не столько статус института, сколько москвичи, люди, которые находятся в листе ожидания на пересадку органов. В нашем институте эта технология является приоритетной прежде всего для москвичей. Если трансплантация как технология будет Москвой утеряна, то все москвичи будут направляться на пересадку органов только в федеральные центры. Но там лечатся пациенты со всей России, и в этот большой общий лист ожидания вольются еще и москвичи. Думаю, что это не улучшит ситуацию с оказанием этого вида высокотехнологичной помощи москвичам. Это будет в корне неправильно. Если такие шаги будут предприняты, конечно, я буду категорически против. Но я не думаю, что какой‑либо руководитель может на такое пойти. Что он скажет людям?

– Сейчас, когда у вас появилось больше свободного времени, чем планируете заняться, кроме научной деятельности? Может быть, отправитесь в отпуск?

– Вы знаете, пока я никуда не поеду, хочу все‑таки закончить руководство по трансплантологии. Кроме того, хочу дождаться, пока в институте все наладится – появится новый директор, овладеет ситуацией. Наверняка у него возникнут вопросы, все‑таки это огромная организация, нельзя вот так все бросать и уезжать. А в отпуск вообще-то очень хочется.


хубутия, склифосовского, отставка, департамент здравоохранения москвы

Источник: vademec.ru

Могели Хубутия рассказал о функционировании НИИ Cкорой помощи, о реформе столичного здравоохранения и о платной медицине

Директор НИИ Склифосовского: подготовка кадров - главный вопрос сегодняшнего дня

Москва. 28 января. INTERFAX.RU — Могели Хубутия дал интервью агентству «Интерфакс», в котором рассказал о функционировании и современном состоянии НИИ Cкорой помощи имени Склифосовского, а также поделился взглядом на реформу столичного здравоохранения и описал свое отношение к платной медицине.

— Могели Шалвович, зданию, в котором располагается НИИ Cкорой помощи имени Н.В. Склифосовского, более 200 лет, а самому Институту – более 90 лет. Вашу клинику по праву можно назвать главной клиникой столицы. Что из себя представляет сегодня Институт?

— Это фундаментальный научно-исследовательский институт с колоссальным потенциалом научных и врачебных кадров, с современной клинической базой. Это уникальное учреждение, где работают специалисты всех основных медицинских направлений. Наша клиника многофункциональна и пациенты у нас могут получить самую высокотехнологичную помощь при заболеваниях сердечно-сосудистой и нервной системы, нейрохирургического и травматологического профиля, в ожоговом отделении и отделении трансплантации почки, печени, легких и поджелудочной железы, отделении токсикологии, эндотоксикозов и восстановительного лечения и других. Не так давно мы открыли отделение, которое не имеет аналогов в России — это отделение лечения острой и хронической боли. У нас действует свыше 40 научных подразделений, из них половина – клинические. Ежегодно мы оказываем медицинскую помощь 52 тысячам человек, при этом еще две с половиной тысячи пациентов получают лечение в амбулаторных условиях.

Мы сумели вырастить созвездие врачей, специалистов высочайшего класса в области хирургии, кардиохирургии и нейрохирургии, чей авторитет и профессионализм признан не только в нашей стране, но и за рубежом. Это академики, профессора доктора и кандидаты наук. Таким количеством титулованных специалистов вряд ли может похвастаться другая московская клиника.

Одним из показателей эффективности любой клиники является летальность. Так вот, у нас этот показатель на порядок ниже, чем в других столичных клиниках. Это касается и летальности от заболеваний нейрохирургического профиля. Замечу, что у нас это одно из передовых направлений, которое возглавляет молодой, но уже известный в стране и за ее пределами академик РАН Владимир Крылов, создавший новое направление – неотложная нейрохирургия.

Снижения летальности мы добились, не в последнюю очередь, за счет нашей реанимационной службы, которой уделяется особое внимание. Из почти тысячи коек, сто двадцать у нас отданы под реанимацию. Научно доказано, что чем больше реанимационных коек (не менее 10% от общего количества), тем ниже летальность. Если есть возможность вести тяжелого больного в реанимации чуть больше обычного, на день или на два, то это дает явную положительную динамику.

На базе нашего института работают научные кафедры, в рамках которых разрабатываются новейшие методики лечения тех или иных заболеваний, которые затем находят применение во многих клиниках нашей страны. У нас даже есть кафедра в Физико-техническом институте, на базе которой мы совместно с учеными физиками разрабатываем различные медико-диагностические приборы, которыми пользуемся в ходе проведения операций, в том числе на открытом сердце и головном мозге.

В составе Института давно работает отдел клеточных и тканевых технологий, который имеет научные и производственные подразделения. Основная его задача заключается в разработке и внедрении прикладных биомедицинских технологий и изделий в практику здравоохранения. В частности: в области клеточных технологий с применением стволовых клеток разрабатывается способ целевой доставки стволовых клеток в патологический очаг и фиксации клеток в нем на достаточный период времени, необходимый для достижения лечебного эффекта. Контролируемое «удерживание» в точно заданной области повреждения обеспечивает оптимум регенеративного действия стволовых клеток, которые, продуцируя ростовые факторы и ключевые метаболиты, восполняют локальный недостаток активно работающих клеток пациента.

Подготовка кадров — один из главных вопросов сегодняшнего дня. Нам удалось сформировать такую систему обучения и подготовки врачей, которая позволяет привлекать наиболее талантливых и перспективных, одержимых своей профессией молодых специалистов, в том числе и трансплантологов, сохраняя при этом преемственность. Без преувеличения — именно кадровый состав является главным достоянием нашей клиники. Сотрудниками Института инициировано создание 2-х научных обществ: общества трансплантологов и общества врачей неотложной медицины. Первое создано в 2008 году, имеет свой сайт и свой печатный орган — ежеквартальный научно-практический журнал «Трансплантология». Общество врачей неотложной медицины создано в 2011 году и включает в себя врачей разных специальностей, объединяет которых одно- оказание экстренной и неотложной медицинской помощи. Сегодня в общество входят 20 региональных отделений, созданных в различных городах страны, оно имеет свой сайт и совместно с Институтом выпускает ежеквартальный научно-практический журнал им. Н.В.Склифосовского «Неотложная медицинская помощь».

— Что касается кадров. Как Вы относитесь к реформе столичного здравоохранения, о которой объявили столичные власти, и в частности к тому, что повсеместно будут уволены и сокращены тысячи врачей?

— При любой реформе сокращения неизбежны. Думаю, что более целесообразна переподготовка врачей на более востребованные врачебные специальности. Конечно, реформа назрела и ее конечным результатом должно стать улучшение ситуации в московском здравоохранении. Сейчас объединяют больницы и создают многопрофильные учреждения и это правильно. К примеру, бывает, что человека привезли на «скорой» с острой болью в животе в больницу, а там обнаружили у него абдоминальную форму инфаркта миокарда. Отделения кардиологии здесь нет и что делать с больным? Ведь счет идет на минуты, а не на часы, речь о жизни и смерти. Снова вызывают » скорую» и везут его в тяжелейшем состоянии в кардиологию. Это было в корне неправильно. Больница должна иметь также возможность оказания различных видов хирургической помощи и консервативной терапии, включая использование различных вспомогательных афферентных методов для поддержания гомеостаза. Именно по такому принципу работают передовые клиники в европейских странах и в США.

Сегодня в Москве еще есть небольшие больницы, где нет возможности сделать магнитно-резонансную или компьютерную томографию, потому что нет возможности приобрести это дорогостоящее оборудование, которое требует высокой квалификации врачей. А если это будет крупная многопрофильная больница, там будут работать специалисты всех медицинских направлений, будут созданы научно-практические кафедры, которые возглавят профессора и академики. И если практикующему врачу что-то будет неясно или что-то будет вызывать сомнения, он в любое время может обратиться за консультацией к более опытным врачам. У врачей будет возможность учиться, не отрываясь от производства, постоянно совершенствовать свой профессиональный уровень. И тогда будут сведены к минимуму такие вопиющие случаи, когда пациент умирает только потому, что врач поставил неверный диагноз, либо не знал о побочных симптомах или сопутствующих осложнениях опасного заболевания. В крупных клиниках, таких как наша, где одни специалисты делятся знаниями и накопленным опытом с другими, такого рода случаи сведены к минимуму.

У нас каждый день начинается с утренней конференции, где каждый клинически особый случай течения болезни или ее лечения досконально обсуждается с привлечением опытных врачей различных профилей. Это как раз тот случай, когда одна голова хорошо, а три или пять еще лучше, в первую очередь для самого больного. Если что-то идет не так, врач должен знать, как с этим справиться, а для этого он должен обладать соответствующим знаниями.

Я не согласен с теми, кто говорит о том, что реформа проводится скоропалительно и непродуманно. Люди, ведающие здравоохранением в столичном правительстве, достаточно компетентны и я уверен, что ими все было просчитано. Конечно, без тех или иных издержек не обойтись, но, не сомневаюсь, они будут минимальными и, в конечном итоге, проводимая реформа даст положительный результат.

— Ваше отделение по трансплантации эксперты называют одним из лучших не только в столице, но и в стране. Как Вам удалось этого добиться?

— До недавнего времени мы имели определенные проблемы с техническим оснащением, но сейчас, в рамках модернизации медицины, положение кардинально изменилось. Наше отделение трансплантологии оснащено самым передовым оборудованием. Специалисты отделения проходили стажировку в ведущих клиниках Европы, США и Израиля. Мы ни в чем им не уступаем и этим по праву гордимся. Отдельно отмечу наших хирургов, прежде всего трансплантологов. Не так давно мы были в одном европейском медицинском университете, где проводятся операции по трансплантации органов. Нас водили по отделениям университета и рассказывали о том какие они делают операции. Но когда, в ответ, я рассказал и продемонстрировал, что делаем мы у себя в клинике, наши коллеги были удивлены, что уровень трансплантационной помощи, также как и оборудования в нашей клинике ни в чем не уступает уровню этой помощи в ключевых ведущих зарубежных госпиталях. Специалисты из этих стран приезжают к нам и диву даются, какой рывок мы сделали за последние годы в вопросе медицинского оснащения. Мы можем делать самые сложные операции. У себя в Институте мы сравниваем статистические данные по трансплантации органов. По показателям уровня летальности мы не отличаемся от аналогичных отделений в той же самой Германии. У нас с ними абсолютно одинаковые показатели. Замечу, при пересадке почек у нас вообще нет операционной летальности.

Наши врачи выступают на самых престижных мировых конгрессах и площадках, где обсуждается медицинская тематика и нам врачам из России есть, что предложить нашим зарубежным коллегам. Это я говорю без тени бахвальства и преувеличения.

Многие состоятельные россияне предпочитают оперироваться и лечиться за рубежом, не в последнюю очередь поддавшись советам или рекламе, считая, что там медицинский уровень выше, чем в России. Это далеко не так. Не только в нашей клинике, но в других лечебных учреждениях нашей страны было немало случаев, когда больного после операции за рубежом приходилось уже на родине вытаскивать буквально с того света. Я ответственно могу утверждать, что наш уровень медицины ничем не хуже. На базе многих больниц действуют медицинские кафедры, работают опытнейшие доктора.

— Как Вы относитесь к страховой медицине? И хотелось бы услышать ваше мнение относительно платной медицины, которую внедряют практически повсеместно.

К сожалению, тема страховой медицины для нас остается весьма болезненной. Очень хорошо было бы, если бы страховая медицина была организована как в США. Когда я спрашиваю у тамошних специалистов, откуда вы берете такой дорогой расходный материал, используемый при трансплантации, они мне отвечают, что об этом они не задумываются. А мы, той страховой медициной, которую имеем на сегодняшний день, бьем по рукам наших врачей. Тот принцип, та тарифная политика, которые заложены в нашей страховой медицине, даже и на одну треть не покрывают наших реальных расходов. Зачастую страховые компании у нас возглавляют не очень добросовестные люди. Они стараются штрафовать врачей по поводу и без, даже за то, что запятая или точка поставлена не в том месте, где, как считают страховщики, она должна быть поставлена непременно. И они без зазрения совести делают все, чтобы содрать с врачей последние копейки. Это в корне порочная практика. Представьте себе, мы лечили больного – вылечили, истратив на него несколько десятков тысяч рублей из бюджета клиники, а страховая компания под тем или иным надуманным предлогом накладывает штраф. Это и для лечебного учреждения и для врача, который теряет в зарплате серьезная проблема.

Но главное — поменять тарифы и довести тарифную политику до ума. Надо учитывать стоимость на препараты, которые не производятся в нашей стране, и которые постоянно растут в цене, прибавься сюда и девальвацию рубля. Тарифы должны быть гибкими и меняться в зависимости от цен на рынке. Это касается, в том числе, цен на оборудование и инструментарий. Если не будет индексации тарифов, то мы должны быть уверены в том, что страховщики компенсируют нам в полной мере все затраты на лечение конкретного больного. В противном случае мы вынуждены будем ужиматься, что неизбежно скажется на качестве и процессе лечения, а пострадает, в конечном итоге пациент. Кроме того, существующий принцип страхования приведет к тому, что многие лечебные учреждения попросту обанкротятся.

Что касается введения платной медицины, то я лично отношусь к этому отрицательно. Проблема в том, что у нас в стране очень высокий процент людей малоимущих, пенсионеров. Что им делать? Ложиться и умирать? Введя платный принцип, мы просто лишим этих людей конституционного гарантированного права на оказание медицинской помощи.. Далеко ходить за примером не надо. В Грузии, после реформ, вся медицина была полностью переведена на платную основу, и сразу же в разы выросла смертность среди населения. Сейчас там все возвращают назад.

В то же время, какие-то услуги могут быть платными, но полностью – нет. У нас, между прочим, в Конституции РФ одним из основополагающих является право граждан на бесплатную медицину.

Я не думаю, что все сведется к введению повсеместной платы за медицинские услуги. Во главе здравоохранения Москвы стоят врачи, которые знают досконально ситуацию. Тот же глава департамента здравоохранения Алексей Хрипун, прошел путь от ассистента до профессора. Он не только блестящий ученый и организатор, но и отличный хирург.

— Могели Шалвович, почему в нашей стране, являющейся основоположницей в области экспериментальной трансплантологии, делают в тысячи раз меньше операций по пересадке, чем, к примеру, в США. В чем тут проблема и насколько она связана с несовершенством отечественного законодательства?

— Проблема, на самом деле, не в законодательной базе, она у нас в этом вопросе достаточная. Сейчас в Госдуме рассматривают новый законопроект по трансплантации, который позволит еще больше улучшить ситуацию с нормативно-правовой точки зрения. В рамках законопроекта будет предоставлено право любому человеку официально оформить свое согласие или несогласие на использование после смерти своих органов для спасения жизни других людей. В частности, сведения о согласных и несогласных будут содержаться в едином государственном регистре.

Главная проблема состоит в острой нехватке донорских органов. Конечно, она существует везде, но у нас особенно. В США или Европе, к примеру, считается за честь, если ты даешь согласие на изъятия своих органов в случае смерти, потому что ты, тем самым, спасешь чью-то жизнь, а возможно даже и не одну. У нас же, почему-то считают по-другому. Все упирается в наше общественное сознание, наш менталитет. Был проведен опрос населения на тему – «готовы ли вы стать донором органов». Так вот, всего лишь 20 процентов высказались «за». И пока мы не изменим отношение в обществе к проблеме донорства, мы так и будем, имея высокотехнологичную медицинскую базу и классных специалистов, в области трансплантации, катастрофически отставать по количеству сделанных операций. При этом почечные больные, будут годами жить на гемодиализе и стоять в листе ожидания, а больные с тяжелой патологией сердца или легких, умрут так и не дождавшись операции.

Для сравнения — в США каждый год выполняется более десятка тысяч трансплантаций в год, при этом свыше 2000 только пересадок сердца, в России – в 10 раз меньше. Пересадок почек в США в год делается почти 17 тысяч, в России – в лучшем случае около тысячи. У нас на миллион человек должно быть порядка 600-800 трансплантаций в год, мы же на всю страну проводим их чуть более восьмисот. Легкие же вообще, кроме нашего института, нигде в стране больше не пересаживают. А ведь мы могли бы только в нашей клинике в два-три раза увеличить количество операций, если бы решилась проблема донорства.

Нам надо на государственном уровне вести пропагандистскую компанию по этому жизненно важному вопросу. Это должно быть на всех уровнях с привлечением СМИ, телевидения и общественности. Надо чтобы люди понимали важность того, что они могут спасти чью-то жизнь после своей смерти. Людям надо постоянно разъяснять, что любой может попасть в ситуацию, когда ему или его родственникам будет нужен донорский орган.

Источник: www.interfax.ru

Поэтому мы поставили сюда работать кардиологов, терапевтов, психологи приходят. Наши граждане не привыкли к ограничительным мерам, и хотя они сами вызывали скорую помощь и приезжали сюда, многие из них напряжены. Бывают и конфликтные ситуации, и ситуации непонимания, поэтому тут очень много надо разговаривать с людьми. Робот это не сможет сделать.

Надо сказать, что мы — одни из пионеров внедрения роботизированных технологий в России. У нас в свое время был на апробации робот, которым можно было курировать реанимационное отделение. Но сейчас такое не пройдет. Если только как решение каких-то временных ситуаций. Денис Николаевич [Проценко, главный врач больницы в Коммунарке], я знаю, пытается внедрить такую систему для консультантов: кто-то вешает себе на лоб камеру и ходит по реанимациям, а человек, который находится вне "грязной" зоны, может все видеть, слышать и как-то общаться. Полезное решение.

— А планы приглашать волонтеров у вас есть?

— Институт имени Склифосовского является родиной движения "Волонтеры-медики". Оно зародилось здесь семь лет назад с единичных волонтеров, а потом развилось во всероссийское движение. И мы с ними активно сотрудничаем.

Но есть тонкость. Волонтер не может прикасаться к пациенту. Он может что-то мыть, что-то принести, унести, транспортировать пациента куда-то.

Мы не стали пока прибегать к таким услугам, потому что в принципе справляемся сами. Мы выбрали эту работу. Нельзя сказать, что она безопасная в этом корпусе, поэтому туда идут те, кто здесь работает. 

— Какой средний возраст ваших пациентов?

— 40 с небольшим. В тяжелом состоянии — люди чуть постарше, им около 60 и больше.

— Есть мнение, что коронавирусная инфекция опасна только для стариков, а с 30–40-летними все равно не будет ничего страшного, даже если они заразятся. Объясните, почему 30–40-летним тоже стоит опасаться? 

— Опасаться надо всего. Те, кто работает в институте Склифосовского, знают: можно умереть, даже когда ты едешь на самокате или на велосипеде. У нас однажды был случай: столкнулся скейтбордист с велосипедистом. Велосипедист погиб, скейтбордист выжил. Мы, выходя отсюда, понимаем, что опасно даже по улицам ходить.

Поэтому любой человек может заразиться, и старше, и младше. Но судя по тому, что происходило в других странах, этот вирус наиболее опасен для пожилых пациентов. Потому что у них много сопутствующих заболеваний, и это может спровоцировать их обострение. А дальше проблемы наваливаются как снежный ком и могут привести к смертельному исходу.

У человека моложе больше здоровья, он легче это перенесет. "Тяжелых" молодых пациентов у нас пока нет.

Мы еще до указа мэра попросили своих сотрудников, которые старше 65, не выходить на работу, заниматься удаленно какими-то делами. Так могут работать научные сотрудники и бухгалтерия. Не все хотели уходить, часть я сам загрузил в машину. Понятно, что врачи рвутся на работу, потому что понимают, что всем, кто остался, тяжело. Конечно, они хотят помочь.

— В соцсетях встречается такое мнение, что у всех людей с диагнозом "внебольничная пневмония" обязательно коронавирус, то есть что зараженных якобы больше, чем нам говорят…

— Это не так. Пациентов с внебольничной пневмонией тестируют на вирус — просто потому что этот вирус вызывает в первую очередь внебольничную пневмонию. Но мы их протестировали уже очень много, они поступают не только в наш стационар. И у нас, и в других стационарах у таких пациентов COVID-19 не нашли. В прошлые годы тоже было много случаев внебольничной пневмонии, но там никто COVID-19 не искал, спокойно их излечивали.

Источник: tass.ru

«Когда мы поняли, что сегодняшняя зараза — это серьёзно? Когда корпус в институте Склифосовского открыли для коронавирусных больных, тогда и поняли, — признался корреспонденту АиФ директор НИИ скорой помощи имени Н. В. Склифосовского Сергей Петриков. — В принципе, и раньше было ясно, что ситуация пойдёт по такому пути. Ещё в феврале город начал очень серьёзно готовиться к эпидемии. Тогда стало понятно, что может пойти "по-тяжёлому". И готовиться начали тоже "по-тяжелому"».

В интервью директор «Склифа» рассказал о работе инфекционного корпуса, режиме самоизоляции и курьёзных случаях на работе.

Полина Зотова, АиФ.ru: Сергей Сергеевич, коронавирус — это самое сложное, с чем вам приходилось сталкиваться в вашей врачебной практике, или были более сложные ситуации? 

Сергей Петриков: Сегодняшняя ситуация довольно масштабная. Конечно, был опыт борьбы с атипичной пневмонией и свиным гриппом. Но тогда, как вы помните, карантин не вводили.

 До начала марта мир жил расслабленно и беззаботно. А когда вы поняли, что сегодняшняя зараза  это серьёзно? 

— Когда корпус в институте Склифосовского открыли для коронавирусных больных, тогда мы и поняли. В принципе, и раньше было ясно, что ситуация пойдёт по такому пути. Ещё в феврале город начал очень серьёзно готовиться к эпидемии. Тогда стало понятно, что может пойти «по-тяжёлому». И готовиться начали тоже «по-тяжелому».

 Врачи практически на линии фронта. Чисто по-человечески: не страшно ходить на работу?

— Вы знаете, мы работу работаем и всё. Конечно, все тревожатся, но другого варианта нет. Кто лечить-то будет?

Каждый их нас беспокоится, что кто-то из его близких может заболеть. Такой страх — вполне нормальная человеческая реакция. Но мы стараемся защищаться по полной программе, поэтому будем надеяться, что ужасов не будет.

 Как, кстати, вы защищаетесь? Понятно, что носите респираторы и перчатки. А что ещё?

— Человек, работающий в инфекционном отделении, полностью переодевается. Надевает другие тапки, комбинезон, бахилы, шапку, респиратор, очки и две пары перчаток. Когда люди выходят из «грязной» зоны, всё это сбрасывают, отдыхают немножко, потом заходят обратно, снова в средствах защиты. А те, кто участвуют в стерильных операциях — например, ставят венозные катетеры, — надевают стерильный халат и еще одну пару перчаток, тоже стерильных. Это очень непростое занятие, в особенности для медсестёр, которые ухаживают за пациентами, у них много физической работы. Им можно памятник за неё поставить.

 Как близкие переживают ваш ежедневный риск?

— Они больше переживают, что я редко бываю дома. Мы стали работать гораздо больше. Но родные привыкли, не в первый раз такое. 

 А пациенты как себя ведут? Плачут? Нервничают? Испуганы? Какие настроения у пациентов инфекционного отделения? 

— Да нормальные сейчас настроения. На прошлой неделе, когда первые пациенты поступали, многие из них были недовольны, что им приходится находиться в медицинском учреждении. Угрожали нам. Например, моему заму по общим вопросам, который отвечает за техническую составляющую этого корпуса, пациент с коронавирусом обещал глаза вырвать, если его не выпустят оттуда. Он вообще всем угрожал. Приличный человек, кстати. Мы-то привыкшие, у нас разные пациенты в жизни бывали. Мы к таким ситуация относимся с пониманием: человек болен. А когда человек болен, он и психологически может измениться. Поэтому творчески реагируем на эти вещи. 

 Чем все мы, простые жители, могли бы сегодня помочь вам, врачам? 

— Главное — не болеть. Не выходить из дома, как призывают нас власти, и не разносить инфекцию. Это самое важное, что сейчас могут сделать люди. 

 То есть в некоторой степени развитие эпидемии зависит от каждого из нас?

— Не в некоторой, а в огромной степени это зависит от каждого. Чем меньше люди кучкуются, чем меньше они передают инфекцию, тем быстрее вся эта вспышка будет подавлена, и все мы заживем нормальной жизнью. 

 Я знаю, что некоторое пациенты с COVID-19 лечатся на дому. Скажите, чем отличается лёгкая форма заболевания от средней и тяжёлой?

— Тяжёлые формы дольше сопровождаются высокой лихорадочной температурой. У людей появляется одышка, возникает внебольничная пневмония — серьёзная проблема, которая требует стационарного лечения. А при лёгкой форме нет высокой температуры, и длится она недолго. Симптомы как при респираторной инфекции — в частности, сухой кашель. Врач на дому эту ситуацию разрулит. 

 Средний возраст больных в Европе — в той же Италии — и у нас различается. В России он гораздо ниже. Это говорит о демографическом срезе или о каких-то особенностях эпидемии в нашей стране?

— Я думаю, дело в демографической ситуации. Прошла информация, что в регионах Италии, которые первые пострадали от эпидемии, было несколько домов престарелых. 

 Какие рекомендации вы как врач можете дать людям, оказавшимся длительное время без движения и возможности бывать на свежем воздухе, т. е. в самоизоляции?

— Поддерживать себя можно разными способами. Мне сложно сказать, я редко самоизолируюсь. Главное — не относиться к домашнему режиму упаднически. Это пройдёт, надо бодрить себя.

Сейчас столько средств связи, столько возможностей связываться с коллегами, друзьями, родственникам. Да и вообще, это редкая возможность побыть с семьёй: чаще видеть детей, жён, мужей. Мне кажется, это наоборот хорошо. 

Физическую форму, я думаю, тоже можно поддерживать дома — было бы желание.

 Я смотрела сюжет про женщину на карантине, которая «наяривает» два километра в день у себя в комнате: 12 шагов в одну сторону и столько же обратно.

— Вот и прекрасно!

 Как можно оценить степень загруженность персонала, который работает в инфекционном отделении НИИ? Хватает ли сотрудников и технических ресурсов?

— Всего хватает: и «защиты», и людей. Понятно, что работа сложная. Весь день провести в «защите» — это уже непросто. Но наши медики относятся к этому обстоятельству творчески, даже с энтузиазмом. Это же интересный опыт. Это возможность для профессионального роста, получения новых знаний и умений.

 31 марта стало известно, что главврач больницы №40 в Коммунарке Денис Проценко заразился коронавирусом…

— Надо понимать, что все врачи, медсёстры, санитарки в инфекционном отделении находятся в группе риска, даже несмотря на «защиту», которая у них есть. Кроме того, никто не отменял контакты вне этой незащищенной зоны. В больнице концентрация пациентов с положительным тестом на COVID-19 выше, там всегда есть риск заболеть. Мы рады, что у Дениса Николаевича всё проходит в нетяжёлой форме, и всячески его поддерживаем.

 Работают ли в инфекционном отделении НИИ волонтёры? Насколько сейчас нужна их помощь?

— Институт Склифосовского — это родина движения «Волонтёры-медики». Семь лет назад оно зародилось здесь. Но надо понимать, что волонтер не может заниматься медицинскими манипуляциями или уходом за пациентами. Для этого у нас хватает своего персонала. Волонтёров пока привлекать не планируем.

 Некоторые фармакологические компании спекулируют на теме коронавируса — рекламируют лекарства, которые якобы лечат от COVID-19. Скажите, чем грозит применение подобных препаратов и вообще самолечение?

— Такие препараты могут вызвать осложнения. Конкретно от коронавирусной инфекции специального лекарства нет. Все препараты применяются в так называемом режиме «офф-лейбл», когда они назначаются вне своих показаний. Тут очень тонкий аспект. Есть рекомендации ВОЗ и минздрава РФ, по которым разрешено применять определенные лекарства при лечении COVID-19. Вот ими и надо пользоваться. Разумеется, только по назначению врача. 

Источник: aif.ru

Соблюдать дисциплину, не расслабляться и по возможности не выходить из дома призывает москвичей глава НИИ скорой помощи имени Склифосовского Сергей Петриков — доктор, который ежедневно сталкивается с коварством коронавируса COVID-19. В эксклюзивном интервью корреспонденту ВГТРК Анне Семеновой руководитель одного из ведущих медцентров страны рассказал о резком росте числа тяжелых пациентов со стремительным развитием симптомов.

— Сейчас появились публикации о том, что выявлены новые патологии, связанные с коронавирусом, включая проблемы со свертываемостью крови. Или они были раньше?

"Нет, эти эффекты были известны, просто сейчас про них больше стали говорить, — отвечает директор НИИ скорой помощи имени Склифосовского Сергей Петриков. — Потому что поражение легких, которое возникает при этой инфекции, оно как раз в первую очередь связано с нарушением циркуляции крови в легких, образованием микротромбов, поражением клеток, которые выстилают сосуды. Меньше, наверное, говорили в прессе об этом. На самом деле это известные вещи. И лечение, которое проводится этим пациентам, в частности, направлено на коррекцию свертывания крови и на прерывание цитокинового шторма, который вызывает нарушение микроциркуляции".

— В НИИ Склифосовского расширяют количество мест в реанимации. С чем это связано? Стало больше тяжелых больных?

"Через несколько дней у нас будет 67 реанимационных коек. Это связано с тем, что тяжелых пациентов стало гораздо больше. Эти пациенты требуют не только кислородной поддержки, но еще и неинвазивной вентиляции легких, а многие из них — инвазивной вентиляции. Поэтому, чем больше реанимационных коек, тем больше возможности помочь людям, — подчеркивает Петриков. — Всю ситуацию по Москве знает штаб по коронавирусу, но то, что мы видим по тем пациентам, которые поступают к нам, они тяжелее, чем были несколько недель назад".

— В чем это проявляется?

"У них развивается пневмония, достаточно серьезная пневмония, которая очень быстро протекает. Особенности этой инфекции в том, что человек может вполне прилично себя чувствовать. Но потом в один день он ухудшается и умирает, — предупреждает директор НИИ скорой помощи Склифосовского. — Поэтому тут надо быть настороже. И я всех сейчас призываю из дома не выходить и подождать, когда все это закончится. Это очень важный момент. Я думаю, что многие слышали про то, что заболевают медработники и они погибают. И у них тоже есть семьи, у них есть дети, у них есть жены, родители. И поэтому подумайте. Если человек не думает о себе, когда он выходит прогуляться возле своего дома или где-то еще, то подумайте о тех людях, которые работают с такими пациентами и которые каждый день находятся под риском смерти".

— Врачи уже чувствуют эффект от введенных ограничительных мер?

"Пока пациентов меньше не становится, — констатировал директор НИИ скорой помощи Сергей Петриков. — Расслабляться не нужно. Лучше уж дотерпеть и переждать весь этот карантин, а потом спокойно выйти из него всей страной и спокойно начать работать. Потому что, если сейчас пойдут какие-то послабления самому себе, когда ты находишься на карантине, и люди опять перезаражаются, надо понимать, что инкубационный период может быть до трех недель. Значит, это пойдет дальше. И опять надо будет вводить жесткие меры. Поэтому лучше бы соблюдать все в очень жестком и правильном режиме, если так можно сказать. И не давать себе послабления. Надо потерпеть еще".

— А как вы считаете, конец близок? Когда эпидемия начнет двигаться на спад?

"Это, наверное, лучше спросить в штабе по коронавирусу, — считает Петриков. — Они видят всю госпитализацию, мы видим конкретный сегмент, который мы принимаем. Но пока меньше пациентов не становится. Я надеюсь, что конец еще очень далеко, а вот окончание эпидемии когда-то должно произойти. И мы очень надеемся, что это произойдет в ближайшее время".

Директор склифосовского

Источник: www.vesti.ru


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.